Перевод статьи: Aaro Toomela (2015). “Vygotsky’s theory on the Procrustes’ bed of linear thinking: Looking for structural–systemic Theseus to save the idea of ‘social formation of mind’”. Culture & Psychology, 21(3), 318–339. DOI: 10.1177/1354067X15570490.

Аннотация

Сегодня теория Выготского обычно ассоциируется с коротким списком идей: социальное формирование человеческого сознания, зона ближайшего развития, семиотическое опосредование, эгоцентрическая и внутренняя речь. В теории Выготского действительно есть эти и многие другие идеи. Однако в современных интерпретациях все упомянутые идеи превращаются в лозунги с тривиальным содержанием или даже в набор утверждений, противоречащих многим известным фактам о функционировании человеческого тела и человеческого разума.

Выготский явно опирался на эпистемологию, которую я называю структурно-системной. Согласно этой эпистемологии, чтобы научно понять человеческий разум, необходимо открыть его структуру. Исследования должны выявить элементы, из которых состоит разум, специфические отношения между элементами и качества целого, возникающего в синтезе элементов. На эти вопросы могут ответить только исследования развития, потому что свойства элементов меняются, когда они интегрируются в целое.

Эту эпистемологию можно противопоставить доминирующей сегодня, которая стремится лишь к обнаружению связей между событиями, к выявлению «причин», заставляющих «следствие» происходить. В структурно-системной, выготскианской перспективе те же теоретические идеи получают смыслы, радикально отличные от современных интерпретаций.

Ключевые слова: культурно-историческая теория, социальное формирование сознания, структурно-системный подход, семиотическое опосредование, природные и культурные процессы

«Теория Выготского» или список лозунгов с тривиальным содержанием?

Большинство — если не все — люди, знакомые с академической психологией, слышали имя Льва Выготского. Многие из них также считают, что знакомы и с его теорией. Я читал лекции о теории Выготского в разных частях света, и действительно везде, когда я спрашивал, аудитория отвечала, что знакома с ней так хорошо, что, кажется, узнавать уже нечего. В лучшем случае — какие-то второстепенные детали. Затем я уточнял: что именно аудитория считает теорией. Ответы были практически одинаковыми — независимо от того, был ли я в Европе, Северной Америке или Южной Америке. Прежде всего мне говорили, что теория Выготского — о социальном происхождении индивидуального сознания и о зоне ближайшего развития (ЗБР). Обычно к этим двум пунктам добавляли идеи о языковом опосредовании мышления и о внутренней речи вместе с эгоцентрической (приватной) речью. Иногда добавлялись отдельные подробности, но в целом считалось, что этим список исчерпывается.

Всё это может показаться интересным и даже революционным — но с одной существенной проблемой: это не складывается в теорию человеческого сознания, а выглядит как список довольно тривиальных идей.

ЗБР как пример: три причины, почему концепт был периферийным

Рассмотрим сначала ЗБР. Есть три основания полагать, что эта концепция была довольно периферийной для теории Выготского.

Во-первых, он писал о ней лишь в нескольких абзацах и никогда не обсуждал её подробно. Во-вторых, он пришёл к этому понятию почти в конце жизни, когда основная часть его теории уже была сформулирована — насколько она вообще была сформулирована. В-третьих, он определял ЗБР по-разному в разных местах. Это тоже показывает, что концепт ещё не был полноценно встроен в теорию.

В одном месте ЗБР — это концепт, различающий два уровня развития ребёнка: актуальный уровень, уже созревший, и ЗБР — уровень функционирования, который находится в процессе дальнейшего созревания тех же процессов, актуальный уровень развития которых описывается первым уровнем. В другом месте ЗБР становится просто разницей между результатами двух тестов: один выполнен самостоятельно, другой — при подражании поведению более развитых других. Выготский утверждал, что способность к такому подражанию — не механическому, а основанному на понимании — имеет пределы, и эти пределы составляют ЗБР; границы ЗБР индивидуально различаются. В третьем варианте ЗБР относится к педагогической практике, где нужно подстраивать обучение под уровень развития ребёнка; тогда ЗБР определяется доступной и уместной для уровня ребёнка поддержкой со стороны других людей, взрослых. Наконец, «другой» не всегда необходим: ЗБР связывается и с игрой, где ребёнок может выходить за пределы актуального уровня развития.

В целом, если посмотреть на то, как Выготский работал с понятием ЗБР, мы видим теоретически недоработанную описательную идею, суть которой тривиально очевидна: ребёнок может развиваться сверх своего актуального уровня в разных видах деятельности — как в одиночку, так и при поддержке других; и этот потенциал ограничен индивидуально различающимися пределами. Если не каждый родитель, то по крайней мере каждый учитель с минимальным опытом знает это — слышал он о ЗБР или нет. Можно добавить, что поскольку у Выготского концепция была теоретически не разработана, она остаётся такой и сегодня: её по-прежнему редко связывают с реальными процессами, лежащими в основе возникновения новых психологических процессов.

Семиотическое опосредование и речь: «всё неверно» при линейном чтении

Ситуация не намного лучше с идеей семиотически опосредованного мышления и связанными с ней идеями внутренней и эгоцентрической речи. Здесь, правда, мы имеем дело с идеями, которые действительно центральны для Выготского. Можно сказать, что большая часть его работ прямо или косвенно посвящена употреблению языка, значению слова и его развитию, а также качественным изменениям сознания, которые следуют за включением языка в структуру психики — то есть за возникновением семиотически опосредованного сознания.

Однако современное обращение к фундаментальному вопросу о связи языка и сознания с точки зрения Выготского принципиально ошибочно. Приведу один современный пример, хорошо иллюстрирующий проблему. Сегодня рассуждают примерно так: насколько язык отделён от мышления? как развитие языка влияет на когнитивное развитие? насколько развитие языка зависит от когнитивного роста? как дети используют язык как инструмент для управления своим мышлением, поведением или решением задач?

Многие психологи сегодня не увидят в таких вопросах ничего принципиально неверного: это «выглядит» выготскиански. Но, как я буду обсуждать дальше, с выготскианской точки зрения здесь неверно буквально всё. Чтобы намекнуть на аргументы, «переведу» эти вопросы на «вырготскианский язык»: что характеризует язык, который ещё не вошёл в структуру природных, то есть семиотически не опосредованных, психологических структур? как когниция качественно меняется, когда язык включается в её структуру? какие долингвистические когнитивные функции лежат в основе развития языка и как когнитивное развитие делает развитие языка возможным? как меняются мышление и поведение ребёнка с развитием опосредованного языком сознания?

Самое важное различие между двумя вариантами — в фундаментальном расхождении эпистемологий. В первом варианте предполагается, что причинные отношения понимаются как линейные цепочки «причина → следствие». Во всём, что я читал у Выготского о методологии и эпистемологии, я не находил согласия с таким линейным мышлением. Напротив, его позиция была явно структурно-системной.

Для Выготского было бы малоинтересно утверждение вроде «язык влияет на когнитивное развитие». Да, можно сделать важное эмпирическое наблюдение: ребёнок, развивающийся в языковой среде, будет сильно отличаться от ребёнка, который в ней не развивался. Можно также обнаружить, что в разных языковых средах дети развиваются по-разному. Но чтобы увидеть такие вещи, не нужен учёный — это описательные наблюдения, которые вытекают из линейного подхода. В структурно-системной перспективе — а значит, и для Выготского — исследование только начинается там, где такие наблюдения сделаны: его интересовали структурные изменения и процессы, в которых эти изменения происходят, то есть развитие как становление.

Отсюда легко увидеть, почему наиболее «главная» идея, которую сегодня приписывают Выготскому, — идея социального происхождения сознания — в нынешнем обращении тоже превращается в лозунг с малым содержанием. В линейной причинности можно заявить вопрос о «влиянии» социальных отношений на сознание — и на этом будто бы всё «понято». А если это сталкивается с наблюдениями, что социальный мир изменяется людьми, то просто добавляют «влияние» в обратном направлении — от индивида к социальному. Но Выготского интересовал процесс возникновения качественно новых структур. Установление временных связей между социальными и индивидуальными событиями необходимо, но совершенно недостаточно для понимания того, как появляется новизна.

Психология пошла ещё дальше: иногда утверждают, что, следуя Выготскому, можно сказать, что процессы, которые многие психологи приписывают индивидуальному сознанию — когниция, память, внимание — происходят и между людьми. Мне кажется, есть основания думать, что ни одна психологическая функция не может быть распределена по нескольким индивидам. Подробное обсуждение выходит за рамки статьи, поэтому отмечу один ключевой факт, который обычно игнорируется: единственный способ, которым индивидуальная психика связана с миром, — через органы чувств; а они реагируют только на физико-химические события. Следовательно, всё биологическое, психологическое и социальное, что мы «приписываем» миру, является результатом обработки сенсорного ввода, то есть результатом мышления. Поэтому всё, что мы помним, любые задачи, которые решаем, любые ментальные операции, не могут быть выполнены группой, потому что у группы нет органов чувств. Более того, и сама «группа» возникает как результат индивидуального мышления: она существует в том смысле, в каком индивиды приписывают группе определённые качества.

На первый взгляд это противоречит известной формулировке Выготского о высших психических функциях: каждая высшая психическая функция появляется дважды — сначала как функция коллективного поведения, как организация сотрудничества ребёнка с другими, затем как индивидуальная функция поведения, как внутренняя способность. Но противоречия нет: органы чувств — индивидуальны, и всё психическое укоренено в индивидуальном сенсорном опыте. Однако организация сенсорного опыта зависит от организации воспринимаемого мира. Поскольку люди создают социальную структуру среды, эта структура воссоздаётся каждым индивидом в процессе развития — через иерархическую реорганизацию сенсорно основанных переживаний. Важно подчеркнуть: это не «перенос» структуры социального мира в готовом виде. Скорее в каждом индивидуальном развитии социальный мир создаётся заново (de novo) через перестройку того, что Выготский называл природными или семиотически не опосредованными психологическими процессами.

Итак, выготскианская перспектива плохо сочетается с тривиальностями и крайне спорными утверждениями, которые сегодня связывают с его именем и с его «теорией». Пока я не дал строгих аргументов, что у этих идей есть нетривиальное содержание, но прежде чем перейти к ним, полезно очертить исторический контекст: как стало возможно, что теория Выготского оказалась так грубо неправильно понята и представлена.

Два «пришествия» Выготского

Научная теория никогда не «хороша сама по себе», вне общества: ей нужна аудитория, которая её использует. И здесь возникает возможность расхождения между теорией и тем, как её интерпретируют. Релевантные идеи можно найти у Джеймса Марка Болдуина, обсуждавшего связь гения и общества. Согласно одной позиции (с которой Болдуин до конца не соглашался), гений не может слишком опережать своё время: общество должно «созреть», иначе мысли гения будут казаться странными и бесполезными.

Болдуин утверждал и другое: прошлое не может быть мерой будущего, общественное одобрение не является мерой истины. По его мнению, гений — продукт своего времени и через это связан с обществом: он думает как другие, но глубже, видит реальность яснее и служит человечеству лучше.

Однако из рассуждений Болдуина следует, на мой взгляд, неизбежный вывод: работа гения может быть принята лишь в пределах возможностей её интерпретаторов. Проблема в том, что гений делает не просто «больше и лучше», он делает качественно иначе. Томас Кун пришёл к этому выводу в анализе истории науки: новая теория редко бывает просто добавкой к прежнему знанию; её усвоение требует реконструкции прежней теории и переоценки прежних фактов — революционного процесса, который не заканчивается одним человеком и не происходит за ночь.

Эта качественная новизна трудна именно потому, что она — возникающая, «эмерджентная». Это можно выразить и в терминах выготскианской теории: чтобы теория была полностью понята, она должна находиться в зоне ближайшего развития интерпретаторов. Поэтому я склонен согласиться с оппонентами Болдуина: гений «до своего времени» как будто и не гений — по крайней мере в глазах contemporaries. И даже когда имя гения становится признанным, не обязательно признаётся сама теория. Кун показывал: революционную теорию часто не принимают «как есть», а подгоняют под пределы понимания интерпретаторов, делая историю науки линейной и кумулятивной — сохраняя имена, но забывая или перерабатывая работы.

Книга Куна вышла полвека назад, но психологию это мало чему научило. Сегодня психология исторически слепа ещё больше, чем раньше: в разных областях наблюдаются переоткрытия старых принципов и забывание плодотворных идей. Сохранение имени Выготского — ещё один случай, когда имя сохранено, а теория забыта или «переписана».

Имя Выготского не вошло в мировую психологию сразу. Несмотря на отдельные англоязычные публикации в 1930-х, в западной психологии он стал известен лишь с начала 1960-х. За следующие 40 лет он стал знаменит, и его имя попало в списки наиболее выдающихся психологов XX века.

Почему его не признали раньше? Предлагали два объяснения: мало публикаций на английском и их «не заметили»; и то, что его теория не вписывалась в доминировавший тогда бихевиористский взгляд. Первое объяснение мне кажется слабым: бывало и так, что одна статья становилась знаковой (как манифест Уотсона 1913 года), а десятки действительно революционных работ других авторов почти не влияли на ход науки. Это означает: дело не в количестве, а в «готовности» научного сообщества. Поэтому второе объяснение — несоответствие бихевиоризму — выглядит более правдоподобным. Но из того, что Выготский стал популярным после отказа от бихевиоризма, не следует, что приняли именно его теорию: могли принять имя, прикрепив к нему переработанную версию.

Как заметил Рене ван дер Веер, поздняя популярность порождает свои проблемы: мы забыли так много психологии начала XX века, что легко приписать Выготскому идеи, которые не принадлежат ему, или не увидеть значимость его собственных ходов. И хотя «вернуться к истинному Выготскому» вероятно невозможно (проблемы хронологии, редактирования и незавершённости работ), это не значит, что невозможно приблизиться к более полному пониманию. Прежде всего нужно читать его тексты в контексте друг друга — и, что ещё важнее, прояснять базовые эпистемологические принципы, без которых, как я утверждаю, теория Выготского неинтерпретируема адекватно.

Фундаментальные эпистемологические различия между выготскианской и современной психологией

В современной психологии можно различить два способа понимать «научное объяснение». Первый — мейнстримный: объяснение должно раскрывать причины следствий, лучше всего через квантификацию наблюдений и количественный анализ. Второй — «современный качественный» подход, возникший в 1970-х: он считает психологию в основном описательной, а обобщение достигается через субъективные, неформальные интерпретации описаний. Я полагаю, что «современный качественный» подход имеет крайне малую научную ценность и оставляю его за скобками.

Кажется, остаётся только мейнстримная психология линейных причинно-следственных связей. Однако существует — и почти забыт — третий путь, который я называю структурно-системным, и которому следовал Выготский (его принципы явно затронуты во многих текстах; наиболее точное изложение можно найти в работе Выготского 1994 года).

Структурно-системное мировоззрение задаётся набором вопросов, на которые нужно ответить, чтобы действительно понять исследуемое явление. Во-первых, нужно выявить элементы, из которых состоит целое. Во-вторых, описать специфические отношения между элементами. В-третьих, обнаружить качества нового целого, возникающего при синтезе элементов в этих отношениях. Есть важные дополнительные принципы. Один из них: качества элементов меняются после того, как они входят в структуру целого. Поэтому единственный способ выявить «истинные элементы» структуры — изучать развитие: элементы нужно описывать до вхождения в целое, то есть до изменения их свойств. Затем нужно изучать процесс синтеза (в психологии это иногда называют микрогенезом), чтобы увидеть, какие отношения возникают между элементами. Наконец, нужно исследовать результат синтеза — новое целое — чтобы различить его новые качества по сравнению с качествами элементов. Ещё один принцип: элементы нельзя изолировать от целого, не разрушив целое; их можно различать, но нельзя отделять, потому что при отделении меняются их качества.

Классический пример у гештальт-психологов и Выготского — молекула воды: водород горит, кислород поддерживает горение, но вода не горит и тушит огонь. Внутри молекулы элементы теряют качества, которые имели до синтеза.

Связь между линейной причинностью (эффективной причинностью в философии) и структурно-системным мышлением асимметрична: причинность может быть включена в структурно-системную теорию, но структурно-системные принципы нельзя «перевести» в линейную причинность без потери понимания целого. Именно это и произошло с теорией Выготского: будучи интерпретирована в рамках современной «эффективной причинности», она потеряла содержание и превратилась в набор лозунгов.

Одна из ключевых проблем линейной причинности — невозможность объяснить возникновение новизны. Если новизна должна иметь причину, а причина может существовать без следствия, то новизна должна «быть уже» в причине и лишь проявляться в следствии. Поэтому современная психология склонна приписывать психологические качества гипотетическим источникам — «причинам»: биологическому наследованию или (социальной/культурной) среде.

Выготскианская позиция должна включать понимание, что сознание возникает в неразрывном единстве тела и среды. Без среды тело было бы «бездумным», но и не было бы сложной культурной среды без живых тел, действующих в ней. Тело и среда вступают в отношения, и возникает целое более высокого порядка: тело-с-сознанием и среда, возникающая как среда деятельности существ с сознанием. В более общих терминах: элементы будущего целого имеют качества, которые ограничивают, какие отношения с другими элементами возможны; новизна никогда не «детерминируется» одним элементом, а определяется всеми элементами и всеми специфическими отношениями между ними.

Далее я обсуждаю (не во всех подробностях) структурно-системную интерпретацию выготскианской идеи семиотического опосредования. Я показываю, почему семиотическое опосредование — в выготскианском (не обязательно строго у Выготского) смысле — может возникнуть только в социальной среде.

Возникновение семиотически опосредованного сознания

Выготский различал «природные» или «низшие» психические функции и «культурные» или «высшие» функции, которые развиваются на основе природных процессов. Важно: даже речь в начале развития — природный процесс. Мы видели, что знаковые операции появляются как результат сложного и длительного процесса, отражающего типичные черты реального развития и подчиняющегося законам психологической эволюции: они не просто «изобретаются» или «передаются» взрослыми, а возникают из того, что изначально не является знаковой операцией, и становится ею после серии качественных преобразований.

Здесь нет однонаправленного «внутреннего» или «внешнего» объяснения: высшие (как мы скоро увидим, семиотически опосредованные) функции развиваются. Они развиваются на основе низших функций в серии качественных трансформаций. Выготский был очень ясен в том, что именно он понимает под развитием: задача исследования — прояснить структуру метода культурного поведения; эта структура не является готовым «внешним изделием», навязанным снаружи; она возникает по определённым законам на определённой стадии природного развития ребёнка, возникает внутренне, хотя формируется под решающим влиянием внешних задач и внешних знаков. После появления структура продолжает долго изменяться внутренне, демонстрируя все признаки развития.

Нет сомнений, что для Выготского развитие — это иерархическое структурное изменение. В структурном развитии нет линейных цепочек причин и следствий; структуры меняются во взаимодействии с другими структурами. Принципиально структура может качественно измениться лишь двумя способами: либо в неё синтезируется новый элемент, либо меняются отношения между элементами. Однако второе никогда не является «самопроизвольным»: оно предполагает временное взаимодействие с другой структурой (аналог катализиса). Поэтому структуры меняются тогда, когда вступают в отношения с другими структурами — временно или постоянно. Особенно это верно для психического развития, где структуры сознания меняются во взаимодействии с организованной средой, в деятельности решения внешних задач — включая социальное общение с внешними знаками.

Различение природной и культурной линий развития часто критиковали из линейной перспективы: мол, Выготский мало сказал о том, как «элементарные функции», растущие из природной линии, влияют на «высшие», возникающие из овладения культурными инструментами. Но такая критика ошибочна: она приписывает Выготскому линейную идею однонаправленного «влияния», а затем обвиняет эту идею в дуализме. Дуалистична именно эта линейная реконструкция — а не структурно-системный Выготский.

Что такое высшие психические функции (ВПФ)

Общая идея уже ясна: ВПФ связаны со знаками. Выготский подчёркивал, что высшие функции восприятия, памяти, внимания, движения и т. п. внутренне связаны с развитием деятельности использования знаков. То, что раньше изучали как отдельные факты (произвольное внимание, логическая память, высшие формы восприятия и движения), в свете экспериментов выглядит как явления одного психологического порядка — как разные стадии целостного процесса культурного формирования личности. Логическое следствие признания первичности использования знаков — включение внешних символических форм деятельности (речь, чтение, письмо, счёт, рисование) в систему психологических категорий. ВПФ образуют психологическую систему, генетически целостную, хотя и многокомпонентную. Структурно их особенность в том, что, в отличие от прямой реактивной структуры элементарных процессов, они строятся на основе использования стимулов-средств (знаков).

Значит, ВПФ — это психологические структуры, интегрировавшие знак как компонент. По структурно-системным принципам мы должны увидеть три типа качественных изменений при таком синтезе. Во-первых, качественно меняется целое: личность и сознание в целом начинают соотноситься с миром через знаки. Во-вторых, меняются элементы: память, внимание, движение и т. д. начинают работать по новым принципам. В-третьих, меняются и сами знаковые операции, когда входят в структуру личности как целого. Выготский приводил многочисленные примеры: элементарные функции становятся произвольными и логическими. Он также отдельно исследовал внутрипсихологические изменения речи, когда она интегрируется с «природными» функциями и становится «внутренней речью»; как и предсказывает эпистемология, язык меняется при интеграции — и это видно в развитии эгоцентрической речи.

Одно из самых интересных и часто игнорируемых изменений сознания при появлении семиотически опосредованных функций — расширение способности понимать мир за пределами чувств (я называю это «надсенсорным», чтобы отличить от «экстрасенсорного»). У людей огромное знание о надсенсорной реальности, и это не пустая фантазия: оно подтверждается практикой — построением чрезвычайно сложных машин, невозможных на основе одной прямой чувственной информации.

Существуют теории, пытающиеся объяснить, как перцептивные процессы могут «заземлять» такое знание, но они не решают самый трудный вопрос: чтобы выйти за пределы чувств, нужно понять, что явления, идентичные по всем чувственным признакам, могут различаться по качествам, недоступным чувствам; и наоборот, явления, разные для чувств, могут опираться на одну и ту же надсенсорную реальность. Перцептивные механизмы не могут это решить, потому что они остаются перцептивными.

Чтобы увидеть недостающую связку, достаточно двух наблюдений. Первое: вся доступная нам надсенсорная информация формулируется исключительно в языке. Как иначе мы знаем, что маленькие звёзды больше Луны? что большой Солнце меньше многих звёзд? что существуют гены и нуклеотиды? Мой тезис легко опровергнуть: если кто-то сможет показать мне через мои чувства — зрением, осязанием, слухом или другим сенсорным каналом — бозон Хиггса или ретровирус без использования языка, значит, я ошибаюсь. Пока такого не сделано, я считаю тезис фактом.

Второе: если язык — инструмент для надсенсорного знания, связь между языком и сенсорным миром должна быть неоднозначной. Чувства не подсказывают, как различать то, что для них тождественно, или как находить тождество в том, что для них различно. Можно ли приписывать с помощью языка различия тому, что одинаково для чувств, и наоборот? Очевидно — да. В языке можно выразить и бессмыслицу, и смысл. История науки полна примеров. (Замечу в скобках: есть учёные, которые всё ещё верят, что раскрыть тайны надсенсорной реальности можно количественным анализом данных, хотя есть множество причин думать, что это невозможно.)

Эти соображения позволяют определить язык иначе, чем в знакомых мне теориях. Я считаю, что символ — элементарная единица языка — должен одновременно обладать четырьмя характеристиками. Первые три во многом совпадают с другими подходами, четвёртая — насколько я знаю — нова.

  1. Символ должен быть объектом, действием или феноменом, который можно непосредственно воспринимать органами чувств — иначе символами невозможно пользоваться в коммуникации.
  2. Символ отсылает к объектам, событиям и феноменам.
  3. Значение символов должно быть разделяемым — то есть конвенциональным.
  4. Символ должен быть применим способом или в контексте, отличном от способа/контекста использования его референта.

Последняя характеристика следует из третьей: если соотнесение символа с референтом конвенционально, то, изменив конвенцию, та же форма символа (слово, диаграмма и т. п.) будет означать другое, а разные формы символов могут начать обозначать один и тот же сенсорный феномен.

Отсюда складывается понимание того, чем семиотически опосредованное («культурное») сознание качественно отличается от «природного» не опосредованного. Неопосредованное сознание действует только на основе сенсорной информации. Опосредованное — на основе интеграции сенсорной и языковой информации в единую психическую структуру. Такая структура через чувства соприкасается с внешней реальностью и одновременно через знаковые операции выходит за пределы сенсорного: выдвигает гипотезы о сходстве в различиях и различиях в сходствах. Эти гипотезы затем проверяются в действии, в активной и целенаправленной перестройке внешнего мира.

Остаётся один вопрос: как всё это связано с социальным формированием сознания? Не о деталях социальной организации — а о фундаментальном: есть ли основания думать, что именно социальная деятельность лежит в основе появления семиотически опосредованного сознания? Далее я обосновываю утвердительный ответ.

Как социальное связано с индивидуальным: почему мы становимся людьми только в социальных отношениях

Мы вооружены теоретическими идеями выше. Теперь задача проста. Мы помним: качества целой структуры меняются, когда меняются отношения между элементами или когда в структуру вводятся новые элементы. В том же процессе иерархического синтеза меняются и качества элементов. Применим это к развитию семиотически опосредованного мышления.

Когда мы думаем в сенсорных переживаниях, мы организуем сенсорные единицы по принципам, заданным внешним миром — по способам организации физических событий, порождающих эти переживания. Так мы узнаём организацию сенсорного мира и учимся взаимодействовать с ним всё более сложными способами. По ходу этого мы учимся использовать символы для коммуникации. Сначала символы существуют в сфере «природных» функций: слова — это сенсорно основанные единицы, отсылающие к чему-то сообщаемому в мире. Но вскоре символы дифференцируются (не отделяются!) от своих референтов и начинают становиться конвенциональными.

И вот здесь становится необходимым социальное. Символы в коммуникации используются не по принципам их референтов, а по принципам социальной коммуникации. Так меняется отношение между символом и референтом. Эта перемена, как предсказывает теория, связана с включением нового элемента в структуру — в данном случае нового элемента в виде (сенсорно основанной репрезентации) другого человека, с которым мы общаемся. Иными словами, символ всегда интегрирован с референтом и с представлением о социальном другом; включение последнего ведёт к качественному изменению отношения «символ–референт». Одновременно, используя символ, мы отсылаем к чему-то в сенсорном мире; это «что-то» тоже входит в психологическую структуру и тем самым приобретает новые качества — новые способы интерпретации.

Отсюда следует: ВПФ возможны только в социальных отношениях, где используются символы. Только так мы развиваем семиотические инструменты, позволяющие интерпретировать тождественные для чувств феномены как потенциально разные в надсенсорной реальности и находить надсенсорные сходства в феноменах, различимых для чувств. Мы входим в надсенсорный мир через социальное взаимодействие. Именно так идея «социального формирования сознания» приобретает нетривиальный смысл. И именно так, я утверждаю, у Выготского можно научиться большему, чем набору лозунгов, которые при внимательном рассмотрении оказываются либо тривиальными, либо противоречащими тому, что мы знаем о биологии и психологии человека.

Добавлю ещё одно. Насколько я могу судить, Выготский не пришёл к точно такой интерпретации связи социальных активностей и возникновения семиотически опосредованного сознания, которую я описал. Мы пошли дальше Выготского — и возникает вопрос, не «оставили» ли мы его по дороге. Теперь следует вернуться к его теории и спросить: можем ли мы, с новой перспективой, найти в ней идеи, согласующиеся с нашими? Иными словами: была ли его теория для нас «природной» структурой, из которой мы развили более высокую теоретическую структуру? Или мы совершили разрыв и приписали Выготскому потенциал, которого там не было?

Ответ, на мой взгляд, найти легко: в теории Выготского слишком много идей, согласующихся с новой интерпретацией. Приведу одну цитату (из многих), показывающую, что дерево нашего понимания растёт на «корнях» Выготского: уже на самых ранних стадиях развития ребёнка фактором, переводящим деятельность с одного уровня на другой, является не повторение и не «открытие», а социальная среда — конкретно в тех специфических отношениях со взрослым (экспериментатором), которые вводят в ситуацию использования орудий социальный аспект. Ребёнок, который говорит, решая практическую задачу, и соединяет речь и действие в одну структуру, вводит социальный элемент в своё действие и тем самым определяет его судьбу и дальнейшую траекторию развития поведения. Поведение впервые переносится на новый план, управляется новыми факторами и ведёт к появлению социальных структур в психической жизни. Поведение социализируется — и это главный определяющий фактор дальнейшего развития практического интеллекта; ситуация в целом приобретает социальный смысл: действуют люди так же, как и предметы.

Итоги

Уже давно можно сказать: не существует одной-единственной «истинной» теории Выготского. Вместо этого мы имеем дело с множеством «теорий», каждая из которых отражает научную картину мира интерпретаторов и обычно не совпадает с оригиналом. Сегодня теорию Выготского обычно связывают с коротким списком идей: социальное формирование сознания, ЗБР, семиотическое опосредование, эгоцентрическая и внутренняя речь. В теории Выготского действительно есть эти и многие другие идеи, но его эпистемология была принципиально иной, чем у тех, кто сегодня использует те же названия. В современных интерпретациях эти идеи превращаются в лозунги с тривиальным содержанием или даже в набор утверждений, противоречащих известным фактам.

Выготский явно опирался на эпистемологию, которую я называю структурно-системной. Чтобы научно понять сознание, нужно раскрыть его структуру: элементы, отношения между ними и качества целого, возникающего в синтезе. Ответить на это могут только исследования развития, потому что свойства элементов меняются при интеграции в целое. Эту эпистемологию можно противопоставить доминирующей сегодня, которая нацелена на поиск отношений между событиями и «причин», производящих «следствия».

В структурно-системной перспективе видно, как возникновение семиотически опосредованного сознания открывает путь к познанию надсенсорного мира. Поскольку лежащее в основе этой способности качественное изменение возникает при включении символа в структуру психики, становится понятно, как и почему для этого необходимы социальные отношения. В социальном общении символы используются по принципам, отличным от принципов существования их референтов в мире. Через коммуникацию человек приобретает инструмент для выдвижения гипотез о возможных надсенсорных различиях сенсорно тождественных феноменов и о надсенсорных сходствах феноменов, сенсорно различимых. Эти гипотезы исследуются в активных, целенаправленных действиях в мире; валидное знание о надсенсорной реальности конструируется через интерпретацию результатов этих действий. Так, я надеюсь, идея социального формирования сознания возвращает нетривиальный смысл, потерянный в постбихевиористской психологии.

Примечание: список «References» (библиография) и «Notes» (примечания автора) в перевод не включён; при необходимости их можно добавить отдельным разделом.

Источник текста для перевода: статья А. Тоомела (2015). :contentReference[oaicite:0]{index=0}